Прошло этак месяца два — загрустил Вовочка, а Андрюха вон, дружок Вовочкин, нам сообщает, что, мол, пассия эта полухинская, узнала, значит, про его семейное положение и заявила: пусть ка он братьев и сестер в интернат сдаст, мать — в дом престарелых инвалидов, а иначе замуж 
не пойдет, тем более что он того... с дефектом речи. Ну что ты будешь делать! Как в воду мы смотрели, а может, и накаркали на Вовочкину голову.
Наблюдаем, помочь тут не поможешь, да и не таким он парнем был, чтобы помощь просить.
Будто шлаком Полухин покрылся, весь почернел, исхудал. Вот ведь какое разное горе-то бывает — один подличал и извел себя страхом, второй наоборот — жилу крепкую имеет, характером своим горе душит. Мать не бросил, а сердце плачет, плачет сердце-то, любовь — ясное дело. Я Андрюхе-то говорю:
— Ты,— говорю,— Андрюха, будь поближе к Полухину, как бы чего...
— Нормально,— отвечает,— сам вижу.
Да-а... Вот вы говорите, человек, мол, это венец природы, вроде как выше ничего и нет, а я так скажу — не всякий человек венец-то. Ох, не всякий!..
