Ворохопка встрепенулся, увидел Гришуню и, казалось, кому бы, но обрадовался.
· Григорий! Заходи, заходи. Вот не ждал, ко мне ведь редко кто заходит. Да и то... старик,— он горько закашлялся и, сделав вид, будто 
виновата папироса, сплюнул.— Тьфу ты! Гадость! Сколько лет ругаюсь и курю... Вот брошу, дак...— Дед воткнул окурок в завалину и присыпал его шлаком.
· Я вот,— начал было Лычкин разъяснять цель прихода, но понял, что это необъяснимо, и, вытащив из кармана бутылку водки, поставил ее рядом с дедом.— Вот. значит.
Дед покосился на бутылку, взглянул на небо, будто советовался с кем, и встал с завалины.
— Ну, дак пошли в дом, коли такое сурьезное дело.
Пока Ворохопка хлопотал вокруг стола, Гришуня осматривался. И в душе у него оттаивало. Нехитрая мебель, запах керосина возвращали в детство, давнее, довоенное, которое не то было, не то его не было вовсе, только вот и осталось в памяти — запах керосинки да бедной опрятности.
Он прошелся вдоль рамок с фотографиями, рамок, которые в последние годы все стали снимать со стен и прятать, будто вдруг устыдившись выставлять напоказ погибшим и пропавшим без вести, изломанным военным трудом, рано ушедшим и потому оставшимся вечно молодыми родственникам свое
