. Считай, на строительстве было четыре тысячи лошадей с подводами. Потом война — опять не за ковры да машины собственные. Работали, воевали, и об себе думать некогда было, плохо это или хорошо? Хорошо, что люди душой не курвились, и плохо,— чего уж тут хорошего, когда 
война?! Вон и наше кузнечное ремесло совсем в упадок пришло. Некому было в целые шестьдесят лет кузнецу работу сердечную дать, да и не за чем было, не до украшательств. Так вот...
· Вот и я говорю,— согласился Гришуня.— Все строим, строим, тянем, тянем, а когда конец этой стройке? Конца-то нету! И счастья тоже.
· Не скажи. Вы тоже счастливые, только в вас обида и копание. А на кого обида? На нас, за то, что мы этими самыми руками все сломали, строить хотели, да вот не давали нам... А то б мы... .
· Еще бы! Вон участников войны — без очереди, всем почет, а нам... Живешь, живешь... быт заедает,— Гришуня сокрушенно махнул рукой и наполнил по второй.
· Быт, это ясно,— дед уставился на бутылку, будто пытаясь усмотреть в ее формах какой-то особый смысл.— Быт — это конечно. Был у меня товарищ — Степан Запевалов, так у него лошадь была — Бытовка, пала в тридцать пятом.
