— Перекалено,— сказал Ворохопка и спросил: — Это кто так-то?
Кузнецы отмолчались, но после обеденного перерыва Рыбак расшипелся на Гришуню, как змей:
— Уйди от молота да ближе двадцати метров не подходи. Навязался на мою голову!Гришуня, конечно, обиделся и ушел к слесарям по ремонту оборудования. Три смены кряду играл с ними в домино, к молоту не подходил, а Рыбак лелеял свое зло и работал без подручного.
За что же, спрашивается, Гришуне любить Ворохопку?
Когда Гришуня, брякнув щеколдой, вошел во двор дома Ворохопки, дед сидел на завалинке и, сгорбившись, с зажатой в кулаке папиросой, наблюдал, как зарастает травой двор. Ни скотины, ни птицы Ворохопка не держал. Птицу не любил, а для ухода за скотиной сил не хватало. Двор, промытый дождями, порос сочно-зеленой травой, не загаженной „придорожной пылью и мазутом. И это радовало Ворохопку. Он смотрел на траву и думал совсем не мудрецки, что, будь помоложе, развалился бы на траве и грелся на солнышке, а то вечером бы лежал и слушал, как полощется над поселком песня, заливается гармонь.
— Ак-ха! — кашлянул Гришуня и позвал: — Дед, ты чево эта?
