Война кончилась, отец не вернулся, и, бросив школу, пошел Гришуня учеником в бригаду плотников. Да тридцать лет и проплотничал.
Дома рубил-катал по всему району, и мечталось ему, молодому, что начнут возводить в Москве большой бревенчатый дворец, как в учебнике 
истории, и пригласят его, Гриню, и прославится он на всю Россию, приедет в свой городишко на личной «Победе»... Но не сбылось.
Деревянные дома вообще перестали строить, и плотничья профессия пришла в упадок. С год Гришуня проторчал на стройке, сколачивая леса, настилая полы, а потом, решив заработать горячий стаж и пенсию побольше, пошел на завод в подручные, надеясь при своей сметке и жизненном опыте скорехонько выйти в кузнецы.
Но металл ему «не дался». Привыкший не спеша тюкать топориком, знавший все секреты дерева, Лычкин никак не мог проникнуть к сердцу железа. Начнет греть заготовку — сожжет, попробует ковать — несуразица выходит. От кузнеца — ругань, дело стоит, а нервы-то не железные. Только и радости что обеденный перерыв — сходить в столовую да поиграть в домино.
А потом конец рабочей смены и опять думы — ну почему уродился таким невезучим, почему жизнь-то не сложилась? Пенял он на поколение свое военное, ох, пенял... Да тут еще эти выходные...
